Реальная история проститутки из Уфы: как проходят ночные встречи с клиентами

Меня зовут Катя. Или Алиса. Или Света. Как удобнее тому, кто платит. Я — твоя проводница. Садись поудобнее, дорогой. Я налью нам дешёвого коньяка в гранёные стаканы, закурю «Винстон» и расскажу тебе историю. Не одну. Их будет много, они сплетутся в один длинный, нескончаемый шёпот, как узор на запотевшем окне моей однушки в Черниковке.

Ветер бьёт в стекло, панельная девятиэтажка скрипит на стыках плит. Я жду звонка. Телефон лежит на облезлом комоде рядом с пачкой влажных салфеток, презервативами разных размеров и детской фотографией, которую я всегда ставлю лицом к стене, когда приходят клиенты. Не потому что стыдно. Просто не их дело.

Звонок разрывает тишину. Незнакомый номер. Голос мужской, сдавленный, говорит сразу к делу: «Ты та самая? С чёрными волосами? Час, пять тысяч. Адрес». Он диктует улицу в Дёмском районе, частный сектор. Я вздыхаю. Частный сектор — это всегда риск. Дворы тёмные, собаки цепные, соседи любопытные. Но пять тысяч — это пять тысяч. Надо платить за съёмную конуру, надо отправлять деньги туда, в деревню под Бирском, где мама причитает в трубку, что я «пропадаю в городе».

Я накидываю короткое чёрное платье, оно липнет к телу, ещё не высохшему после душа. На ноги — ботфорты на высоченной шпильке, которые превращают каждый шаг в борьбу с гравитацией и ухабами на тротуаре. Помаду не крашу — всё равно сотрётся. Беру с собой только самое необходимое в маленькой чёрной сумочке: деньги за прошлый выезд, презервативы, гель-смазку, перцовый баллончик — на всякий случай, и складной нож — на самый худший.

Таксист, таджик с усталыми глазами, молча везёт меня через мокрый от дождя город. За окном мелькают огни «Макдональдса», вывески салонов «Евросеть», зарешеченные окна первых этажей. Уфа спит и бодрствует одновременно. В ней, как в моём теле, живут два мира: дневной — приличный, озабоченный кредитами и ремонтами, и ночной — мой мир. Мир подвальных баров в районе Гостиного двора, где музыку глушат ковры на стенах, мир запертых на ключ квартир в новых ЖК, где пахнет свежим ремонтом и одинокой мужской тоской, мир машин с затемнёнными стёклами, припаркованных у Телецентра.

Мы приезжаем. Дом небогатый, обшитый сайдингом, во дворе ржавая «девятка». Свет в окне одного из флигелей. Я стучу. Мне открывает он. Лет сорока, плечистый, от него пахнет потом, пивом и чем-то металлическим — машинным маслом, наверное. Слесарь, токарь, водитель фуры. Неважно. 

Я — Катя. Я недорогая проститутка из Уфы.

— Заходи, — бросает он, не глядя в глаза.
Внутри накурено, на столе — пустая бутылка пива, пачка «Примы», пепельница, полная окурков. Телевизор глухо бубнит какой-то сериал. Однокомнатная квартирка-студия, занавеска отгораживает спальное место с неубранной раскладушкой.

— Деньги, — говорю я первым делом, прислоняясь спиной к двери. Рука в сумочке нащупывает холодный корпус баллончика.
Он молча достаёт из заднего кармана джинсов пачку пятитысячных, смятых, потных. Отсчитывает одну, суёт мне в руку. Я проверяю на свет — вроде настоящая. Кладу в сумочку, рядом с ножом.

— Раздевайся, — говорит он, уже расстёгивая свой ремень.
В его голосе нет ни злобы, ни похоти даже. Есть усталость и какое-то тупое, животное требование. Как будто он не женщину ждал, а сантехника, чтобы тот починил прорвавшуюся трубу. Во мне что-то сжимается. Не страх — скорее, знакомое раздражение. Ещё один, кто думает, что купил не просто время и услугу, а право на мой стыд, на моё унижение.

Но я не сопротивляюсь. Сопротивляться — значит затягивать, значит портить ему «настроение», значит рисковать тем, что он откажется платить или станет агрессивным. Моя работа — быть эффективной. Быстрой. Без эмоций.

Я стягиваю платье через голову. Оно падает на линолеум с шелковистым шорохом. Стою перед ним в чёрном кружевном белье, которое давно потеряло эластичность и впивается в кожу. Он смотрит на меня. Его взгляд скользит по грудям, животу, бёдрам — не как по телу живого человека, а как по деталям на витрине магазина запчастей. Оценивающе. Без интереса.

— Всё, — приказывает он. — И лифчик сними.
Я расстёгиваю крючок. Бюстгальтер спадает. Соски тут же напрягаются от прохладного воздуха. Он приближается. От его дыхания, тяжёлого, пропитанного табаком, меня слегка мутит. Он хватает меня за грудь, сжимает больно, грубо, будто мнёт тесто. Его пальцы шершавые, в царапинах и засохшей грязи.

— На колени, — хрипит он.
Я опускаюсь. Колени упираются в холодный, липкий линолеум. Он расстёгивает ширинку, достаёт свой член. Он уже полувозбуждённый, толстый, с крупной, тёмной головкой. От него пахнет немытым телом и прелой тканью. Меня снова начинает тошнить, но я глотаю слюну, заставляю мышцы горла расслабиться.

Это часть ритуала. Часть сделки. Пять тысяч рублей.

Я наклоняюсь, беру его в рот. Кожа натянутая, горячая, солоноватая на вкус. Он стонет, закидывает голову назад, упираясь затылком в стену. Его руки хватаются за мои волосы, сжимают их в кулак, направляя движения моей головы. Он не хочет, чтобы я делала минет. Он хочет меня ебать в рот. Использовать его как дырку, как влажное, тёплое отверстие для своего удовлетворения.

Я отключаюсь. Смотрю в точку на стене, где обои отклеились и свисают лохмотьями. Думаю о том, что завтра надо зайти в «Пятёрочку», купить макарон, сметаны, чай. Думаю о счёте за квартиру, который уже неделю лежит неоплаченный. Думаю о голосе матери в трубке: «Катюш, ты как? Ты хоть покушала нормально?»

А он тем временем двигает моей головой, всё быстрее, всё грубее. Его бёдра бьют мне в подбородок. Член глубоко заходит в горло, вызывая рвотный спазм. Слёзы выступают на глазах, но я не даю им пролиться. Слёзы — это лишнее. Это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Да, сука, да… Глотай, жри его, — бормочет он сквозь стиснутые зубы.
Его пальцы впиваются в кожу на затылке. Больно. Но эта боль — что-то знакомое, почти успокаивающее. Она держит меня здесь, в этом моменте, не давая полностью улететь в свои мысли.

Я чувствую, как его тело напрягается, как яйца подтягиваются к телу. Он издаёт хриплый, короткий крик и кончает мне в рот. Густая, тёплая, горьковатая сперма заполняет рот, бьёт по нёбу. Он держит мою голову, не давая выплюнуть, пока не закончатся последние спазмы.

Потом отпускает. Я отползаю на пару шагов, кашляю, сглатывая липкую жидкость. Во рту остаётся мерзкий привкус. Я поднимаюсь, иду в его закопчённую, грязную кабинку-ванную. Сплёвываю в раковину, включаю воду, полощу рот. Смотрю на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Распухшие губы, подведённые тушью глаза, в которых пустота. Я — Катя. Просто Катя. И я только что заработала пять тысяч рублей.

Возвращаюсь в комнату. Он уже сидит на раскладушке, снова курит, смотрит в телевизор. Как будто ничего не произошло. Как будто я — призрак, который уже должен испариться.

— Всё, — говорю я тихо, собирая с пола своё платье. — Я пойду.
Он даже не оборачивается. Просто кивает, выпуская струйку дыма.

Я выхожу на улицу. Дождь почти прекратился, но холодный ветер пробирает до костей в тонком платье. Я звоню такси, жду у ворот, дрожа. В голове пусто. Только одно: пять тысяч. Пять тысяч. Этого хватит ещё на неделю. Может, на две, если экономить.

Такси приезжает, я сажусь на заднее сиденье. Водитель, тот же таджик, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. В его глазах нет осуждения. Есть такая же усталость, какая, наверное, есть в моих. Мы оба здесь чужие. Оба продаём своё время, своё тело, свои силы за деньги, которые утекают сквозь пальцы, как вода.

— Куда? — спрашивает он.
— Черниковка, — говорю я, закрывая глаза. — Улица Первомайская.

Машина трогается, увозя меня из этого двора, от этого мужчины, от этой комнаты с липким линолеумом. Но я знаю, что это не конец. Это только один эпизод в бесконечной череде. Завтра будет другой номер, другой адрес, другой мужчина. С другими желаниями, другими фетишами. Кто-то захочет, чтобы я кричала. Кто-то — чтобы молчала. Кто-то будет платить за то, чтобы просто лежать рядом и слушать, как я дышу. Кто-то захочет причинить боль. Кто-то сам будет плакать у меня на груди, рассказывая о жене, которая его бросила.

И я буду делать всё, что они попросят. Потому что за это платят. Потому что моё тело — это единственный капитал, который у меня есть. Оно знает все эти сценарии наизусть. Оно научилось отключаться в нужный момент, напрягаться, когда нужно изображать страсть, расслабляться, когда требуется терпеть. Оно стало машиной. Точной, безотказной, выносливой машиной по добыванию денег.

Мы подъезжаем к моему дому. Я расплачиваюсь с водителем, поднимаюсь по тёмной лестнице, пахнущей кошачьей мочой и жареным луком. Вставляю ключ в скрипучую дверь.

Вхожу. Тишина. Кромешная, густая тишина одинокой квартиры. Я скидываю ботфорты, они с грохотом падают на пол. Снимаю платье, бросаю его в угол — завтра постираю. Иду в душ. Включаю воду, почти кипяток. Он смывает с кожи его запах, его пот, его сперму. Но ощущение липкого линолеума под коленями, вкус во рту, боль в корнях волос — это не смыть. Это въедается в память тела. В историю.

Выхожу из душа, заворачиваюсь в старый, потертый халат. Сажусь на кровать, закуриваю. Смотрю в тёмное окно, где отражается моё бледное лицо.

Вот она, моя жизнь. Уфа. Город, где я родилась, выросла, и где я теперь продаю себя по частям. Город нефтяных вышек на горизонте и разбитых дорог. Город, где в «Ашане» пахнет дешёвым пластиком и отчаянием, а в ресторанах на проспекте Октября пахнет деньгами и ложью. Я — часть его ночной экосистемы. Такой же необходимый элемент, как таксисты, охранники в клубах, продавщицы в круглосуточных ларьках.И это только начало истории, дорогой. Только первый глоток из этого горького, бесконечного стакана. Хочешь ещё? Я могу рассказывать до самого утра. О клиенте-чиновнике, который любил, чтобы его связывали его же галстуком. О студентах-медиках, которые платили вдвоём, чтобы «изучить анатомию». О женщине, жене крупного бизнесмена, которая плакала на моём плече после того, как мы целовались, а потом дала мне втрое больше оговоренного.

Всё это есть. Вся эта грязь, вся эта боль, вся эта странная, уродливая нежность — всё это здесь. Во мне. В этом городе.

Просто скажи, что хочешь слушать дальше. Я вся твоя. Моя история — твоя. Пока не рассветёт за окнами этих серых панельных коробок.